Это так вообще, в частностях же постановление это несправедливо в следующем. В постановлении сказано: «Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа его и на святое его достояние, явно перед всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его матери, церкви православной».
То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо.

Но отрекся я от нее не потому, что я восстал на Господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить ему. Прежде чем отречься от церкви и единения с народом, которое мне было невыразимо дорого, я, по некоторым признакам усомнившись в правоте церкви, посвятил несколько лет на то, чтобы исследовать теоретически и практически учение церкви: теоретически — я перечитал все, что мог, об учении церкви, изучил и критически разобрал догматическое богословие; практически же — строго следовал, в продолжение более года, всем предписаниям церкви, соблюдая все посты и посещая все церковные службы. И я убедился, что учение церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл христианского учения:
И я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей, и мертвое мое тело убрали бы поскорей, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым.
То же, что сказано, что я «посвятил свою литературную деятельность и данный мне от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и церкви» и т.д., и что «я в своих сочинениях и письмах, во множестве рассылаемых мною так же, как и учениками моими, по всему свету, в особенности же в пределах дорогого отечества нашего, проповедую с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов православной церкви и самой сущности веры христианской», — то это несправедливо. Я никогда не заботился о распространении своего учения. Правда, я сам для себя выразил в сочинениях свое понимание учения Христа и не скрывал эти сочинения от людей, желавших с ними познакомиться, но никогда сам не печатал их; говорил же людям о том, как я понимаю учение Христа, только тогда, когда меня об этом спрашивали. Таким людям я говорил то, что думаю, и давал, если они у меня были, мои книги.
Потом сказано, что я «отвергаю Бога, во святой троице славимого создателя и промыслителя вселенной, отрицаю господа Иисуса Христа, богочеловека, искупителя и спасителя мира, пострадавшего нас ради человеков и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицаю бессеменное зачатие по человечеству Христа господа и девство до рождества и по рождестве пречистой богородицы».
Стоит только почитать требник и проследить за теми обрядами, которые не переставая совершаются православным духовенством и считаются христианским богослужением, чтобы увидать, что все эти обряды не что иное, как различные приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни. Для того, чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно успеть помазать его маслом и выкупать с произнесением известных слов; для того, чтобы родительница перестала быть нечистою, нужно произнести известные заклинания; чтобы был успех в деле или спокойное житье в новом доме, для того, чтобы хорошо родился хлеб, прекратилась засуха, для того, чтобы путешествие было благополучно, для того, чтобы излечиться от болезни, для того, чтобы облегчилось положение умершего на том свете, для всего этого и тысячи других обстоятельств есть известные заклинания, которые в известном месте и за известные приношения произносит священник.
То, что я отвергаю непонятную троицу и не имеющую никакого смысла в наше время басню о падении первого человека, кощунственную историю о Боге, родившемся от девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо. Бога же — духа, бога — любовь, единого бога — начало всего, не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме Бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли Бога, выраженной в христианском учении.
Еще сказано: «не признает загробной жизни и мздовоздаяния». Если разуметь жизнь загробную в смысле второго пришествия, ада с вечными мучениями, дьяволами, и рая — постоянного блаженства, то совершенно справедливо, что я не признаю такой загробной жизни; но жизнь вечную и возмездие здесь и везде, теперь и всегда, признаю до такой степени, что, стоя по своим годам на краю гроба, часто должен делать усилия, чтобы не желать плотской смерти, то есть рождения новой жизни, верю, что всякий добрый поступок увеличивает истинное благо моей вечной жизни, а всякий злой поступок уменьшает его.
Сказано также, что я отвергаю все таинства. Это совершенно справедливо. Все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим понятию о Боге и христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия. В крещении младенцев вижу явное извращение всего того смысла, который могло иметь крещение для взрослых, сознательно принимающих христианство; в совершении таинства брака над людьми, заведомо соединявшимися прежде, и в допущении разводов и в освящении браков разведенных вижу прямое нарушение и смысла, и буквы Евангельского учения. В периодическом прощении грехов на исповеди вижу вредный обман, только поощряющий безнравственность и уничтожающий опасение перед согрешением.
В елеосвящении так же, как и в миропомазании, вижу приемы грубого колдовства, как и в почитании икон и мощей, как и во всех тех обрядах, молитвах, заклинаниях, которыми наполнен требник. В причащении вижу обоготворение плоти и извращение христианского учения. В священстве, кроме явного приготовления к обману, вижу прямое нарушение слов Христа, — прямо запрещающего кого бы то ни было называть учителями, отцами, наставниками (Мф. XXIII, 8–10).
Сказано, наконец, как последняя и высшая степень моей виновности, что я, «ругаясь над самыми священными предметами веры, не содрогнулся подвергнуть глумлению священнейшее из таинств — евхаристию». То, что я не содрогнулся описать просто и объективно то, что священник делает для приготовлений этого, так называемого, таинства, то это совершенно справедливо; но то, что это, так называемое, таинство есть нечто священное и что описать его просто, как оно делается, есть кощунство, — это совершенно несправедливо. Кощунство не в том, чтобы назвать перегородку — перегородкой, а не иконостасом, и чашку — чашкой, а не потиром и т.п., а ужаснейшее, не перестающее, возмутительное кощунство — в том, что люди, пользуясь всеми возможными средствами обмана и гипнотизации, — уверяют детей и простодушный народ, что если нарезать известным способом и при произнесении известных слов кусочки хлеба и положить их в вино, то в кусочки эти входит Бог; и что тот, во имя кого живого вынется кусочек, тот будет здоров; во имя же кого умершего вынется такой кусочек, то тому на том свете будет лучше; и что тот, кто съест этот кусочек, в того войдет сам Бог.
Ведь это ужасно!
Как бы кто ни понимал личность Христа, то учение его, которое уничтожает зло мира и так просто, легко, несомненно дает благо людям, если только они не будут извращать его, это учение все скрыто, все переделано в грубое колдовство купанья, мазания маслом, телодвижений, заклинаний, проглатывания кусочков и т.п., так что от учения ничего не остается. И если когда какой человек попытается напомнить людям то, что не в этих волхвования, не в молебнах, обеднях, свечах, иконах учение Христа, а в том, чтобы люди любили друг друга, не платили злом за зло, не судили, не убивали друг друга, то поднимется стон негодования тех, которым выгодны эти обманы, и люди эти во всеуслышание, с непостижимой дерзостью говорят в церквах, печатают в книгах, газетах, катехизисах, что Христос никогда не запрещал клятву (присягу), никогда не запрещал убийство (казни, войны), что учение о непротивлении злу с сатанинской хитростью выдумано врагами Христа (Речь Амвросия, епископа харьковского).
Ужасно, главное, то, что люди, которым это выгодно, обманывают не только взрослых, но, имея на то власть, и детей, тех самых, про которых Христос говорил, что горе тому, ктоих обманет. Ужасно то, что люди эти для своих маленьких выгод делают такое ужасное зло, скрывая от людей истину, открытую Христом и дающую им благо, которое не уравновешивается и в тысячной доле получаемой ими от того выгодой. Они поступают, как тот разбойник, который убивает целую семью, 5–6 человек, чтобы унести старую поддевку и 40 коп. денег. Ему охотно отдали бы всю одежду и все деньги, только бы он не убивал их. Но он не может поступить иначе. То же и с религиозными обманщиками. Можно бы согласиться в 10 раз лучше, в величайшей роскоши содержать их, только бы они не губили людей своим обманом. Но они не могут поступать иначе. Вот это-то и ужасно. И потому обличать их обманы не только можно, но должно. Если есть что священное, то никак уже не то, что они называют таинством, а именно эта обязанность обличать их религиозный обман, когда видишь его. Если чувашин мажет своего идола сметаной или сечет его, я могу равнодушно пройти мимо, потому что то, что он делает, он делает во имя чуждого мне своего суеверия и не касается того, что для меня священно; но когда люди, как бы много их ни было, как бы старо ни было их суеверие и как бы могущественны они ни были, во имя того Бога, которым я живу, и того учения Христа, которое дало жизнь мне и может дать ее всем людям, проповедуют грубое колдовство, я не могу этого видеть спокойно. И если я называю по имени то, что они делают, то я делаю только то, что должен, чего не могу не делать, если я верую в Бога и христианское учение. Если же они вместо того, чтобы ужаснуться на свое кощунство, называют кощунством обличение их обмана, то это только доказывает силу их обмана и должно только увеличивать усилия людей, верующих в Бога и в учение Христа, для того, чтобы уничтожить этот обман, скрывающий от людей истинного Бога.
Про Христа, выгнавшего из храма быков, овец и продавцов, должны были говорить, что он кощунствует. Если бы он пришел теперь и увидал то, что делается его именем в церкви, то еще с большим и более законным гневом наверно повыкидал бы все эти ужасные антиминсы, и копья, и кресты, и чаши, и свечи, и иконы, и все то, посредством чего они, колдуя, скрывают от людей Бога и его учение.
Так вот что справедливо и что несправедливо в постановлении обо мне синода. Я действительно не верю в то, во что они говорят, что верят. Но я верю во многое, во что они хотят уверить людей, что я не верю.
Верю я в следующее: верю в Бога, которого понимаю как дух, как любовь, как начало всего. Верю в то, что он во мне и я в нем. Верю в то, что воля Бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого понимать Богом и которому молиться считаю величайшим кощунством. Верю в то, что истинное благо человека — в исполнении воли Бога, воля же его в том, чтобы люди любили друг друга и вследствие этого поступали бы с другими так, как они хотят, чтобы поступали с ними, как и сказано в Евангелии, что в этом весь закон и пророки. Верю в то, что смысл жизни каждого отдельного человека поэтому только в увеличении в себе любви, что это увеличение любви ведет отдельного человека в жизни этой ко все большему и большему благу, дает после смерти тем большее благо, чем больше будет в человеке любви, и вместе с тем и более всего другого содействует установлению в мире царства Божия, то есть такого строя жизни, при котором царствующие теперь раздор, обман и насилие будут заменены свободным согласием, правдой и братской любовью людей между собою. Верю, что для преуспеяния в любви есть только одно средство: молитва, — не молитва общественная в храмах, прямо запрещенная Христом (Мф. VI, 5–13), а молитва, образец которой дан нам Христом, — уединенная, состоящая в восстановлении и укреплении в своем сознании смысла своей жизни и своей зависимости только от воли Бога.
Оскорбляют, огорчают или соблазняют кого-либо, мешают чему-нибудь и кому-нибудь или не нравятся эти мои верования, — я так же мало могу их изменить, как свое тело. Мне надо самому одному жить, самому одному и умереть (и очень скоро), и потому я не могу никак иначе верить, как так, как верю. Готовясь идти к тому Богу, от которого исшел. Я не говорю, чтобы моя вера была одна несомненно на все времена истинна, но я не вижу другой — более простой, ясной и отвечающей всем требованиям моего ума и сердца; если я узнаю такую, я сейчас же приму ее, потому что Богу ничего, кроме истины, не нужно. Вернуться же к тому, от чего я с такими страданиями только что вышел, я уже никак не могу, как не может летающая птица войти в скорлупу того яйца, из которого она вышла. «Тот, кто начнет с того, что полюбит христианство более истины, очень скоро полюбит свою церковь или секту более, чем христианство, и кончит тем, что будет любить себя (свое спокойствие) больше всего на свете», — сказал Кольридж.
Я шел обратным путем. Я начал с того, что полюбил свою православную веру более своего спокойствия, потом полюбил христианство более своей церкви, теперь же люблю истину более всего на свете. И до сих пор истина совпадает для меня с христианством, как я его понимаю. И я исповедую это христианство; и в той мере, в какой исповедую его, спокойно и радостно живу и спокойно и радостно приближаюсь к смерти.

4 апреля 1901.
Москва.

Обсудить на форуме - (1) Сообщения(ий)

книга сия называется Евангелие, и такова её вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или же удручённые унынием, случайно откроем её, то уже становимся не в силах противиться её сладостному увлечению и погружаемся духом в её божественное красноречие.
(Пушкин А.С. Полное собрание соч. в 10 томах / Изд. АН СССР. Т.7. М., 1958. С. 470).


Роберт Бойль (1627-1691), английский физик и химик:
В сравнении с Библией все остальные человеческие книги являются малыми планетами, которые свой свет и блеск получают от Солнца.
(Цитата из книги: «Непознанный мир веры». М., 2002. С. 285).

Виссарион Григорьевич Белинский (1811-1848):
Есть книга, в которой всё сказано, всё решено, после которой нет сомнения ни в чём, книга безсмертная, святая, книга вечной истины, вечной жизни – Евангелие. Весь прогресс человечества, все успехи в науке, в философии заключаются только в еще большем проникновении в таинственную глубину этой Божественной Книги»
(Цитата из книги: «Непознанный мир веры». М., 2002. С. 253).

Федор Михайлович Достоевский (1821-1881):
Господи! что за книга это Священное Писание, какая сила и  какое чудо, данные с ней человеку! Точно изваяние мира и характеров человеческих, и названо всё и указано всё на веки веков. И сколько Тайн – откровенных и  разрешённых! Гибель народу без Слова Божия, ибо душа жаждет его Слова и всякого прекрасного восприятия»
(Цитата из книги: «Непознанный мир веры». М., 2002. С. 13).

Александр Иванович Герцен (1812-1870):
Евангелие я читал с любовью и  много, по-славянски и в лютеровском переводе. Я читал безо всякого руководства, не всё понимал, но чувствовал искреннее и глубокое уважение к читаемому. В  молодости моей я часто увлекался вольтерианизмом, любил иронию и насмешку, но не помню, что бы когда-либо я взял в руки Евангелие с холодным чувством: это меня провело через всю жизнь; в любом возрасте, при разных событиях, я возвращался к чтению Евангелия, и всякий раз его содержание низводило мир и кротость на душу.
(Цитата из книги: «Непознанный мир веры». М., 2002. С. 246).

Клеланд Макафи пишет: «Если бы все экземпляры Библии в каком-нибудь большом городе были уничтожены, эту Книгу можно было бы в значительной мере восстановить за счёт цитат на полках книг из городской публичной библиотеки. Существуют монографии практически по всем крупным писателям, посвящённые тому,  насколько на этих писателей повлияла Библия».
(Джош Макдауэлл. Неоспоримые свидетельства. Исторические свидетельства, факты, документы христианства М., 1993. C. 15).

Николай Васильевич Гоголь (1809-1852):
Выше того не придумать, что уже есть в Евангелии. Сколько уже раз отшатывалось от него человечество и сколько раз обращалось. Несколько раз человечество совершит своё кругообращение… несколько мыслей совершит… оборот мыслей… и вновь возвратится к Евангелию, опытом событий подтвердив истину каждого его слова. Вечное, оно вкоренится глубже и глубже, как деревья, шатаемые ветром, пускают глубже и глубже свои корни.
(Цитата из книги: «Непознанный мир веры». М., 2002. C. 22).

Генрих Гейне (1797-1856), немецкий поэт, критик и  публицист.:
Своим душевным просветлением я обязан всецело простому чтению одной книги. Лишь одной книги? Да, и эта древняя простая книга, скромная, как природа, и естественная, как естественна природа, книга, которая просто и  деловито выглядит, как солнце, которое нас греет, или как хлеб, который нас питает… – и эта книга есть Библия. Совершенно справедливо, её называют Священным Писанием. Кто потерял Бога в душе своей, тот может снова Его найти в этой книге, а кто никогда Его не знал, на того от неё повеет дыханием Божественного Слова.
(Heine H. Samtliche Werke. Bd. 5. Uber Deutsch. Th. 1. Zur Geschichte der Religion und Philosophie in Deutschland. Hamburg, 1872. S. 25-26). Приведя эту цитату, епископ Варнава (Беляев, †6.5.1963) пишет: «Нет нужды приводить в пользу Библии ещё более отзывов (которых вообще-то немало). И этого, прозвучавшего из уст такого кощунника, как Гейне (одна только его знаменитая фраза при последнем издыхании чего стоит!), достаточна разумному человеку для преклонения перед благодатной силой Божия Слова». (Епископ Варнава (Беляев). Основы искусства святости. Т.1. Ниж. Новгород, 1995. C. 60).

Николай Иванович Надеждин (1804-1856), «русский критик и эстетик. В 1831-36 издавал журнал «Телескоп» и так же приложение к нему газету «Молва», в которой с ним сотрудничал В.Г. Белинский. Положительно оценивал многие произв. А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя. Он один из первых разрабатывал эстетические признаки реализма» («Советский энциклопедический словарь»):
Известно, что всё образование новых европейских народов и их литературы развивалось и  началось под сенью христианства. Священное Писание, живое слово живого Бога, было для них всех и первой учебной книгой, и первым кодексом законов, и, наконец, первым источником творческого одушевления, первым образцом литературного совершенства. Точно так случилось и с нашей Русью: в струях Почайны, воспряла она, с новой верой новую жизнь во всех отношениях; вместе с Евангелием получила письмена для своего языка и сделалась книжною.
(Статья «Европеизм и народность в отношении к русской словесности» // «Телескоп». Ч. ХXХI. М.,1836. Цит из: «В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией». М., 1997. C. 41-42).

Иоганн Вольфганг Гете (1749-1832) немецкий поэт, естествоиспытатель и  мыслитель:
Пусть мир развивается и  прогрессирует, сколько ему угодно, пусть все отрасли человеческого исследования и знания раскрываются до высшей степени, но ничто не может заменить Библию, она – основа всякого образования и всякого развития!
(Цитата из книги: «Непознанный мир веры» М., 2002. С. 270).

Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765):
Создатель дал человеческому роду две книги. В одной Он показал Своё величие, в другой – Свою волю. Первая книга – видимый сей мир, Им созданный, чтобы человек, глядя на огромность, красоту и стройность его зданий, признал всемогущество Бога, по мере себе дарованного понятия. Вторая – Священное Писание. В ней показано благоволение Создателя к нашему спасению. В сих апостольских и пророческих боговдохновенных книгах истолкователи и изъяснители – есть великие церковные учители. И в оной книге сложения видимого мира сего физики, математики, астрономы и прочие изъяснители божественных в натуру влиянных действий суть таковы, каковы в оной книге пророки, апостолы, церковные учителя… обои обще удостоверяют нас не только о бытии Божием, но и о несказанных к нам его благодеяниях. Грех сеять между ними плевелы и раздоры.
(Ломоносов М.В. Сочинения. М., 1961. C. 496-497. Цит. по: Начала христианской психологии. Учебное пособие для вузов. Программа Государственного комитета РФ по высшему образованию «Обновление гуманитарного образования в России». М.: «Наука», 1995. С. 60-61).

Василий Андреевич Жуковский (1783-1852):
На третьей межд. конф. «Евангельский текст в русской литературе» (прошедшей с 31 мая по 4 июня 1999 г. в Петрозаводском государственном университете) «Ф.З. Канунова в своём докладе заметила, что Жуковский, знающий Евангелие наизусть, говорил: «Не надо нам никакой национальной идеи, у нас есть Нагорная проповедь»
(Газета «Татьянин День» 1999. № 33. С. 21).

Дени Дидро (1713-1784) французский писатель и философ, энциклопедист:
Откровенно, со всей искренностью признаюсь, что мне неизвестно, ни во Франции, ни где-либо во всём мире ни одного человека, который мог бы писать и говорить с большим искусством и талантом, чем те рыбаки и мытари, написавшие Евангелие. Я осмелюсь утверждать, что никто не в состоянии написать хотя бы подобный евангельскому рассказ, который был бы так прост и в то же время возвышен, так свеж, так трогателен, обладал бы тем могущественным воздействием на душу и не слабеющим на протяжении многих веков влиянием, каким является для нас каждое взятое отдельно, даже незначительное евангельское известие о страданиях и смерти  Христа.
(Цитата по книге: «Непознанный мир веры» М., 2002. С. 109).

Вальтер Скотт (1771-1832): «О сей величественный том! В нём тайна тайн, и чудо в нём. Блажен, кого сподобил Бог Вкусить величье этих строк, Свою познать с безсмертьем связь, Страшась, надеясь и молясь – И горе смертным тем, кто здесь Впадал в сомненье или спесь» (Цитата по книге: Джош Макдауэлл. Неоспоримые свидетельства. Исторические свидетельства, факты, документы христианства. М., 1993. С. 68).

Жан-Жак Руссо (1712-1778), французский писатель, философ и композитор:
Можем ли мы сказать, что евангельская история – изобретение? Такие вещи, мой друг, не изобретаются, и история Сократа (в этом никто не сомневается) менее достоверна, чем история Иисуса Христа. Утверждать противное значило бы только отодвинуть в сторону суть вопроса, но не разрешить его. Наш разум готов скорее принять, что одно лицо своею жизнью действительно дало содержание евангельской истории, чем допустить, будто несколько лиц, сговорившись, сочинили такую историю. Иудейские писатели были не в состоянии изобрести ни такого тона, ни такой нравственности; Евангелие носит на себе такие высокие, удивительные и совершенно неподражаемые следы мудрости, что изобретатель бы заслуживал большего удивления, чем герой. Ко всему сказанному нужно еще прибавить, что Евангелие есть совершенно непостижимая вещь, которую не может постичь разум, но в тоже время и не такая, которой не понимал бы мыслящий человек и с которою бы не мог согласиться.
(Цитата по книге: «Непознанный мир веры» М., 2002. С. 312).

Святой праведный Иоанн Кронштадтский (память 20.12.1908 по ст. ст.):
Священное Писание есть величайшее чудо в рассуждение лиц, чудесно его написавших. Не чудо ли человеку неграмотному,  простому, знавшему прежде только рыбный промысел, написать такие прекрасные, сладкие Писания, которыми никогда не насытиться; записать такие истины, которые простому человеку не могут сами по себе и в голову то прийти, написать так просто и так умно?
(Св. прав. Иоанн Кронштадтский. Творения. Дневник. Т.1: 1856-1858. Кн. 2. М., 2002. С. 319).

Константин Дмитриевич Ушинский (1824-1870/1871), «русский педагог-демократ, основ. научной педагогики в России. <…> В 1945г. советским правительством учреждена медаль Ушинского («Сов. энциклопедический словарь»).
Евангелие – единственный и наиболее совершенный источник нравственности, дающий живой образ совершенства в Лице Христа. Христианская религия является источником благодетельного влияния на нравственное и  умственное развитие человеческого общества. Изучение Священной Истории – Библии – является наиболее важным предметом в системе воспитания и благодетельно действует на умственное и нравственное развитие детей. Евангелие раскрывает в сердце человеческом стремление к истинному совершенству. Всё, чем человек,  может и должен быть, выражено вполне в Божественном учении и воспитанию остаётся только прежде всего и в основу всего вкоренить истины христианства.
(Цитаты по брошюре Информационно-координационного центра Православного образования в России «К.Д. Ушинский как педагог-христианин». М., Высокопетровский м-рь, 1994. С. 4, 9).

Художник Марк Шагал (1887-1985), «французский живописец и график. Фантастические, иррациональные произведения, часто на фольклорные и библейские темы…» («Сов. энциклопедический словарь»):
Библия очаровала меня еще  с раннего детства. Считаю эту книгу непревзойдённым источником поэтического вдохновения.
(Журнал «Художественная галерея. Полное собрание работ всемирно известных художников». 2005, № 35. «Шагал». С. 30).

Марк Григорьевич Качурин (род. 1923), учитель рус. словесности, почти полвека преподавал в средней и высшей школе, доктор педагогических наук, профессор Российского педагогического университета им. А.И. Герцена, автор книг для школьников, студентов, учителей-словесников:
«Книга книг… Так говорят о Библии, тем самым определяя с предельной краткостью её место в человеческой культуре. Это Книга в самом общем, высшем и единичном значении, которое с незапамятных времён существует в сознании народов: Книга судеб, хранящая тайны жизни и предначертания будущего. Это Священное Писание, которое христиане воспринимают как внушенное самим Богом. И это сокровищница мудрости для всех мыслящих людей Земли, каковыми бы ни были их верования. Это книга-библиотека, которая на протяжении более тысячи лет складывалась из многих словесных произведений, созданных разными авторами, на разных языках. И это целостное творение, которое поражает совершенством и алмазной прочностью в жесточайших испытаниях истории. Это книга, которая воззвала к жизни бесчисленное множество других книг, где живут её идеи и образы: переводов, произведений словесного искусства, толкований, исследований. И с течением времени её созидающая энергия не умаляется, а лишь возрастает. <…> С тех давних пор, как славянский перевод Евангелия, Псалтыри и других библейских книг, созданный великими просветителями Кириллом и Мефодием, появился на Руси, Библия стала первой и главной книгой русской культуры: по ней ребёнок учился мышлению и грамоте, христианским истинам и нормам жизни, началам нравственности и основам словесного художества. Библия вошла в народное сознание, в повседневный быт и духовное бытие, в высокую и  обыденную речь; она не воспринималась как переводная, а как родная и умеющая роднить людей всех языков. <…> множество выражений из Библии живут в современном русском языке, напоминая о его истоках и об истории нашей культуры. Оказалось, что вся русская литературная классика, от древности до современности, связана с Книгой книг, опирается на её истины и заветы, нравственные и художественные ценности, соотносит с нею свои идеалы, приводит её речения, притчи, легенды… Эта связь очевидна не всегда, но открывается в пристальном, отзывчивом чтении и вносит как бы новое измерение в «художественную вселенную», созидаемую словесным искусством.
(Библия и русская лит. Хрестоматия. СПб, 1995. С.7-9).

Алексей Фёдорович Лосев (1893-1988), «философ,  доктор филологических наук, профессор Московского государственного пед. института» (Сов. энциклопедический словарь):
Письма жене из лагеря (11.3.1932): «… Христос дороже и выше и понимания жизни и самой жизни»
(Цитата из книги: «…Из русской думы». Т. 2, М., 1995. С.204-205).

Василий Васильевич Розанов (1856-1919); статья «Русская церковь» (1909):
…Иисус не просто человек, а Существо, и Евангелие есть действительно сверхъестественная книга, где передан рассказ о совершенно Сверхъестественном Существе, и самые события сверхъестественны тоже. При этом мы разумеем не чудеса Иисуса, которые могли бы быть апокрифичны или легендарны. Единственное и главное чудо, и при этом совершенно безспорное – есть Он Сам. Даже если согласиться с крайними скептиками, уверяющими что Иисуса никогда не было и что самая история есть миф , самый сюжет евангельский, то всё же отсюда скептики не получат никакой пользы: выдумать такое Лицо, со всей красотою Его образа и непостижимыми Его речами, так же трудно и невероятно, и было бы чудесно как и быть такому Лицу. Предположим, что Платона вообще никогда не было, а был кто-то приписавший ему диалоги, на которых поставлено имя «Платон». Плохая шутка: этот кто-то, кто написал их, пусть имя ему будет Сидор, а не Платон, и был он перс, а не грек – всё равно был как гений Платон, именно с таким содержанием в голове, какое мы приписываем именно Платону. Ведь мы и всё человечество не оттого признаем Иисуса «Сыном Божиим», что так велели нам апостолы, что это они завещали нам как веру? Но мы ведь сами и волею своею, прочитав речи Иисуса, прочитав Его Нагорную Проповедь, да и все Его речи, восклицаем вместе с Нафанаилом «Равви! Ты – Сын Божий! Ты – Царь Израилев» (Ин.1,49). И исповедование Никодима, и исповедание Самарянки , и всего израильского народа, устилавшего одеждами Ему путь, при входе в Иерусалим и восклицавшего «благословен Грядущий во Имя Господне» (Мф.21,9) – всё это есть наше личное исповедание, без всякого подсказывания и помимо какого-либо авторитета для нас самих евангелистов. <…> Европа, цивилизация европейская выросла именно  из Христианства. Даже если как спор против Церквей, как «ереси» – она выросла из него же. Высота европейской цивилизации показывает нам, как высоко было Христианство. Воистину, не человек основал его!
(В книге: «Православие PRO ET CONTR» СПб, 2001. С. 134-135).